«Мы не должны оставаться на месте»

Spread the love

Успехи сил, находящихся справа от традиционных консерваторов, поднимают много вопросов об идеологических переменах, которые происходят (или не происходят) в Европе. Выросла ли на Западе терпимость фашизму и нацизму? Почему наследие Второй мировой начинают забывать? Как меняется демократия? Об этом Фёдору Лукьянову рассказал Дмитрий Моисеев, старший преподаватель Школы философии и культурологии Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, в интервью для программы «Международные обозрение».

Фёдор Лукьянов: Можно ли сказать, глядя на происходящее, что в Европе и на Западе в целом растёт терпимость к тому, чего раньше нельзя было терпеть – фашизм, нацизм? Начиналось с некоторого снисхождения к Украине и Прибалтике – мол, что с них взять. Но идёт ли это дальше?

Дмитрий Моисеев: На самом деле это сложный вопрос, потому что с точки зрения права прописаны чёткие границы во всех национальных законодательствах европейских стран, в том числе в Италии[1]. 139-я статья действующей итальянской Конституции, по которой Италия живёт с 1947 г., прямо утверждает запрет на любую реставрацию в частности итальянского фашизма и запрет на изменение республиканского конституционного строя.

Таким образом, необходимо разделять радикальную практику и то, что связано с политикой памяти, потому что в любых странах со сложной конфликтной историей и большим количеством гражданских противоречий (это, собственно, большинство европейских стран, здесь даже сложно назвать какое-либо исключение) есть разногласия по поводу исторической памяти, в том числе ритуалов памяти. При этом в обществах европейских государств сохраняется в целом однозначная трактовка исторических событий и, более того, законодательный запрет никто не снимал.

Фёдор Лукьянов: Вы упомянули политику памяти – самое больное сейчас. Где грань между более или менее здоровым уважением или почитанием великого прошлого, которое, наверное, нормально для любого общества, и реваншизмом, который возникает с целью что-то себе вернуть?

Дмитрий Моисеев: Реваншизм, в первую очередь, это конкретная политическая практика, то есть это политически организованные движения, которые ставят своей целью воссоздание определённых радикальных структур из недавнего прошлого. Такие движения есть, мы это знаем, и по событиям последних лет мы тоже понимаем, насколько это может быть опасно. Я говорю о неонацистских, неофашистских движениях.

В то же время есть здоровое отношение к прошлому, даже к сложному. Если речь идёт об определённых ритуалах памяти, в которых участвует некоторая группа людей, придерживающаяся определённых ценностей, если речь идёт о культурной, интеллектуальной работе в той или иной сфере на определённую тему, это, как правило, допустимо. Здесь важно не переходить грань между теоретизированием и радикальной практикой.

Фёдор Лукьянов: Того, что сейчас принято называть на Западе популизмом, всё больше и больше. И, наверное, его уже надо как-то по-другому характеризовать. Как вам кажется, это действительно идеологический сдвиг, желание посмотреть и на прошлое в том числе по-новому, или это просто, грубо говоря – «достали власти, которые не могут решать социально-экономические проблемы»?

Дмитрий Моисеев: На мой взгляд, то, что называется популизмом, не сущностно, поскольку популизм по определению мы воспринимаем как некое искусственное противопоставление истеблишмента, то есть каких-то правящих групп, и «широкого народа». И популизм апеллирует к широким массам, спекулируя на наиболее острых проблемах, с которыми сталкиваются современные общества. Это, конечно, стиль риторики, который известен с конца XIX века и до наших дней. К нему прибегали, независимо от идеологических предпочтений, как левые силы, так и правые. Это определённый стиль политической работы и электоральной апелляции, не более того.

Крайне сложно охарактеризовать современный популизм, или то, что принято воспринимать как таковой, как какое-то идеологическое направление. Глубокого содержания в этом нет, это определённая политическая конъюнктура, а линия смыслового разлома проходит по иным граням.

Фёдор Лукьянов: Либеральные исследователи, которые мне попадались, пишут, что одна из черт популизма – это жёсткое противопоставление «мы – они», «истеблишмент – народ». Это действительно так?

Дмитрий Моисеев: Да. Я думаю, это связано с вопросом о демократии, с тем, как в принципе менялось представление о ней в течение и последних веков, и, в принципе, истории.

Фёдор Лукьянов: Сейчас демократия приобретает своеобразную форму, причём везде, вне зависимости от политических особенностей системы. Получается, что есть «правильное» голосование, которое укрепляет демократию, а есть голосование, даже если за ним стоит большинство, «неправильное» – оно ослабляет демократию. Пример Трампа очень явственный. Значит ли это, что у нас вообще демократические институты меняют свою природу?

Дмитрий Моисеев: Демократические институты качественно менялись в течение всей истории человечества – с тех пор, как они появились в известной нам форме в античности в Греции. Античная демократия очень сильно отличалась от демократии модерна. Античная демократия была прямой, для неё была характерна автохтонность – то есть для того, чтобы вы могли голосовать в Афинах, вам нужно было родиться в Афинах. И для неё характерен холизм – то есть человек, индивид воспринимался в первую очередь как часть целого, часть общества.

Фёдор Лукьянов: Это народ как раз.

Дмитрий Моисеев: Да. В этом плане благодаря прямому голосованию люди ощущали связь с тем, как принимаются решения в обществе.

Модерная демократия, начиная с Робеспьера, является демократией представительской. И это во многом предопределило дальнейшие проблемы, с которыми начали сталкиваться демократические институты по мере развития, по мере перехода большей части известного нам мира на республиканские формы правления. Ещё Франсуа Гизо в середине XIX века подметил, что к демократии апеллируют все и что смысл этого термина начинает размываться. Мы действительно видели, как в ХХ веке диктаторы, авторитарные правители – все называли себя демократами. Мы можем найти этому массу свидетельств и в риторике, и в программных документах.

Никто не хотел называть себя тираном.

Отмена цензовых систем, которые ещё существовали в начале ХХ века (мы помним, что первые западные демократии были демократиями богатых белых мужчин, как говорится, и это ушло), казалось бы, должна была способствовать большему доверию к демократическим институтам – ведь все граждане, независимо от пола, имущественного состояния, социального положения могли теперь принимать участие в голосовании, в принятии политических решений. Но в течение ХХ века, и ближе к началу ХХI века, и в наше время мы видим определённый кризис доверия к демократическим системам, что в том числе выражается в подъёме популистских движений.

Фёдор Лукьянов: Популистские движения, как правило, сейчас связываются с личностями. Трамп – ярчайший пример, но у каждого движения, которое называется популистским, есть какой-то яркий лидер. Значит ли это, что в условиях кризиса представительской демократии запрос на более прямую форму будет концентрироваться в желании видеть какое-нибудь лицо этой самой демократии?

Дмитрий Моисеев: Не уверен, что это примет именно такие формы. Я бы здесь рассуждал несколько иначе. Мы сейчас находимся с вами на очередном сломе эпох. У нас появляются новые вызовы – вызовы XXI века, которые частично были предсказаны в ХХ веке. Это имеет прямое отношение к политике и, в том числе, к демократии.

Есть два сущностных кризиса, которые развиваются на наших глазах. Первый большой вызов – это вызов архаики, который мы наблюдали уже в ХХ веке, но он приобретает новые формы в ХХI веке. Это то, что касается роста религиозной нетерпимости, межэтнической напряжённости и различных конфликтов на фоне культурного непонимания. Второе направление вызовов – это вызовы, которые касаются технической сингулярности. Это развитие технологий искусственного интеллекта, робототехники, повсеместно ныне запрещённого (но это не снятый с повестки вопрос) клонирования, виртуальной реальности, дипфейков, о которых много говорят в контексте политики и так далее. Всё это оказывает прямое влияние на бизнес-процессы сейчас, на научно-образовательные процессы. И это касается и будет касаться политики – в большей степени.

Соответственно, политические системы позднего модерна, которые мы можем категоризировать как учёные, будут вынуждены меняться под давлением этих двух направлений вызовов. Об этом очень талантливо писал в конце ХХ века французский философ Гийом Фай. Он называл эту модель археофутуризмом. Некий возможный новый синтез, который мог бы вобрать в себя одновременно ответы на вызовы архаики и вызовы развития технологий, которые рискуют стать бесконтрольными.

Исходя из этого, политика тоже будет трансформироваться, и те системы, которые нам привычны и в которых мы сейчас живём, будут меняться и обретать новый облик.

Вряд ли это будет напрямую связано с какими-то конкретными персонажами, скорее всего это будут институциональные изменения.

В то же время отдельные персонажи, как тот же Трамп, которого вы упомянули, являются выразителями некоторой ценностной позиции. И за популизмом, который виден невооружённым глазом, как какая-то электоральная стратегия всё равно проступают контуры определённой ценностной платформы, и это, в общем-то, связано с нашей сегодняшней темой – кризисом доверия, в первую очередь в европейских и западных странах, в Соединённых Штатах в том числе к классическим политическим формам, которые нам привычны. Таким образом, будущее является открытым и подберётся ли оно к нам, как чёрный зверь на мягких лапах, либо мы сможем распознать его поступь – это как раз задача гуманитариев, учёных и экспертов.

Позволю себе напомнить нашим зрителям, что ещё в середине ХХ века другой французский учёный Клод Леви-Стросс написал, что «либо ХХI век будет веком гуманитарных наук – либо его не будет вовсе». Это намёк на то, что подобные феномены требуют серьёзного научного и экспертного осмысления. Только так мы можем найти ответы на самые острые вопросы, которые нас волнуют сегодня.

Фёдор Лукьянов: Сегодня итальянцы проголосовали бы за Муссолини, если бы он баллотировался?

Дмитрий Моисеев: Если бы Муссолини баллотировался сегодня, он вряд ли шёл бы с той программой, что и сто лет назад, потому что Муссолини как раз был ярко выраженным популистом, если уж на то пошло, и он апеллировал к наиболее актуальным вопросам, которые волновали итальянцев после Великой войны – Первой мировой. Радикальная повестка, с которой выступила итальянская фашистская партия и которая принесла ей популярность и электоральный успех (к несчастью для Италии), сейчас выглядела бы, конечно же, иначе. Но в целом, если мы рассматриваем именно радикальные формы европейских политических движений того времени – фашистские, нацистские, – безусловно, мы осуждаем эту политику, эти практики, и сами европейцы тоже это осуждают. Опять же, никакие запреты не сняты, кроме каких-то символических, которые касаются именно политики памяти.

Мы должны понимать, что это именно феномены позднего модерна. Они были во многом обусловлены временем, мировой войной, кризисами, которые происходили. Какое-то влияние на эти процессы оказала и большевистская революция, которая произошла в России, потому что в них был и реакционный характер – как радикальная реакция на коммунистические трансформации, которые пугали Европу. Об этом написано много книг, и этому есть масса свидетельств. Известная позиция в общественных науках, что это тоже повлияло на тот кризис, в который впала Европа времён Интербеллума, поэтому крайне сложно, да и, наверное, непродуктивно было бы представлять себе людей и политические движения того времени в современном контексте. Но, на мой взгляд, современный контекст гораздо интереснее, потому что это цивилизационные перемены, и они связаны с быстрыми изменениями в нашей повседневности, в характере нашей жизни, в стремительно появляющихся новых технологических возможностях, которые опять же влияют на всё, в том числе и на политическое.

Здесь важно не терять представление о важности именно гуманитарной и ценностной повестки, духовной повестки. В нашей стране в этом плане есть очень гармоничный подход, который, я думаю, ещё будет изучаться, – то, что прописано в нашей Стратегии национальной безопасности, которая утверждена указом президента. Там очень гармоничный синтез между необходимостью защиты традиционных, духовных и культурных ценностей и в то же время недопущение политического радикализма, то есть именно защита конституционного строя. Учитывая то, на каком уровне принят этот документ и насколько это является значимой позицией, именно как стратегия, это хороший пример того, как можно в современном мире синтезировать то, что называют традиционалисткой повесткой, консервативной повесткой, если угодно, правее, чем консервативной, и защиту конституционных принципов, защиту государства и определённую интенцию к развитию, что исключительно важно. Мы не должны оставаться на месте, иначе мы не успеем за тем временем, которое стремительно пытается опередить современную политику.

Трамп, Муссолини, Моди. Эфир передачи «Международное обозрение» от 26.01.2024 г.

Фёдор Лукьянов

Чего ожидать от Дональда Трампа в случае победы на президентских выборах в США? Суд в Италии постановил, что приветствие с поднятой правой рукой иногда можно использовать: почему наследие Второй мировой начинают забывать? Нарендра Моди построил индуистский храм на месте мечети. Как к этому отнесутся мусульмане? Смотрите эфир передачи «Международное обозрение» с Фёдором Лукьяновым на канале «Россия-24». 

Подробнее

Сноски

[1] В январе 2024 г. Верховный кассационный суд Италии постановил, что приветствие с поднятой правой рукой можно использовать, если оно не выполняется с целью восстановления фашистской партии, а используется, например, на памятных мероприятиях. 

Нажмите, чтобы узнать больше

Источник Source


Spread the love